Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
После начала масштабных блокировок интернет‑ресурсов и борьбы с VPN‑сервисами российские власти столкнулись с критикой со стороны людей, которые прежде предпочитали не вступать в открытую полемику. Многие россияне впервые со времени начала полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Ряд политологов полагают, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: жесткая линия тотального контроля над интернетом вызывает раздражение у технократов и части политической элиты.
За два десятилетия общество привыкло к относительно удобной цифровой инфраструктуре. При всех ограничениях она обеспечивала быстрый доступ к государственным услугам и товарам, онлайн‑платежам, сервисам связи. Даже первые военные запреты почти не затронули повседневное пользование интернетом: одни западные сети были не слишком популярны, другие продолжали работать через VPN, а аудитория мессенджеров просто мигрировала на альтернативные площадки.
За последние недели это привычное цифровое пространство начало рушиться. Сначала участились и затянулись сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, пользователей начали активно переводить в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. По телевидению стали продвигать идею «цифрового детокса» и возврата к «живому общению», однако такая риторика с трудом находит отклик в обществе, давно завязанном на онлайн‑сервисах.
Как силовые решения ломают интернет‑политику
Курс на ужесточение цифровых ограничений формально исходит от силовых структур, однако не сопровождается внятной политической стратегией. Решения инициируются спецслужбами, при этом их исполнители в гражданских ведомствах нередко сами относятся к ним критически. Над всей этой конструкцией находится президент, который санкционирует новые меры, но, судя по публичным высказываниям, слабо ориентируется в тонкостях цифровой сферы и не стремится разбираться в деталях.
Стремительная кампания по блокировкам сталкивается с осторожным саботажем на нижних уровнях власти, с открытой критикой даже со стороны лояльных комментаторов, а также с растущим недовольством бизнеса. Предприниматели опасаются, что перебои связи и ограничения подорвут онлайн‑продажи и маркетинг. Дополнительным фактором раздражения становятся постоянные технологические сбои: привычные операции, такие как оплата картой или перевод средств, внезапно оказываются невозможными.
Для рядового пользователя вся эта история сводится к простому опыту: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «падает», карты иногда не принимаются, снять наличные затруднительно. Даже если проблемы оперативно устраняют, остается ощущение неуверенности и страха перед новыми отказами системы.
Выборы под давлением цифровых сбоев
Общественное недовольство усиливается на фоне приближающихся выборов в Государственную думу. Вопрос для власти не в том, сумеет ли она обеспечить нужный результат, а в том, удастся ли провести кампанию и само голосование без срывов, когда информационная повестка частично выходит из‑под контроля, а реализация наиболее болезненных решений передана силовикам.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении государственно контролируемого мессенджера MAX, однако они привыкли к автономной экосистеме Telegram, где годами выстраивались неформальные правила игры и сетки каналов. Именно там сосредоточена основная электоральная и информационная коммуникация, и ее резкое переформатирование подрывает привычные механизмы влияния.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, и вся политическая и деловая активность в нем максимально контролируема. Для чиновников и политических менеджеров переход на госмессенджер означает не просто координацию с силовыми структурами, к которой они привыкли, а резкое повышение собственной уязвимости: каждое слово и действие легко отследить и использовать против них.
Силовики против технократов
Смещение центра тяжести в сторону силовых ведомств — процесс не новый, но именно сейчас он приобретает особую остроту. За выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок под руководством Сергея Кириенко, а не профильные подразделения спецслужб. И именно внутри этого блока растет раздражение тем, как силовые структуры вмешиваются в интернет‑политику, подрывая сложившиеся механизмы управления общественным мнением.
Кураторов внутренней политики беспокоит сокращение их возможностей влиять на развитие событий и рост непредсказуемости. Решения, которые напрямую формируют отношение населения к власти, все чаще принимаются без их участия. Эту неопределенность усиливает отсутствие ясности в военных планах на украинском направлении и в дипломатических маневрах руководства страны.
В условиях, когда любой новый сбой связи может в одночасье изменить общественные настроения, стратегия подготовки к выборам неизбежно упирается в административное давление и контроль, а не в работу с идеологией и нарративами. Это автоматически снижает вес тех, кто отвечает за внутреннюю политику, и усиливает позиции силовых структур, для которых приоритетом становится не результативность избирательной кампании, а расширение контроля.
Безопасность за счет безопасности
Война дала силовикам возможность вести практически любую инициативу под лозунгом защиты безопасности в максимально широком смысле. Но чем дальше, тем явственнее, что обеспечение абстрактной «государственной безопасности» происходит за счет конкретной безопасности граждан и институтов.
Отключения связи и блокировка привычных каналов уведомлений повышают риски для жителей прифронтовых регионов, которые могут не получить сигнал об обстреле вовремя. Военные подразделения сталкиваются с перебоями в коммуникации, малый бизнес лишается рекламных инструментов и онлайн‑торговли, без которых трудно выжить. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительно оформленных выборов отодвигается на второй план по сравнению с целью установить полный контроль над цифровой средой.
Возникает парадокс: расширение государственного контроля, задуманное как ответ на потенциальные угрозы, фактически делает более уязвимыми не только общество, но и отдельные фрагменты самой власти — региональных чиновников, бизнес‑структуры, функционеров внутриполитического блока. После нескольких лет войны в системе не осталось реальных противовесов влиянию спецслужб, а роль президента эволюционирует к позиции наблюдателя, который скорее одобряет уже принятые решения, чем задает стратегию.
Уязвимость силовых структур и нарастающий раскол
При всем доминировании силового крыла российский политический механизм по форме во многом сохраняет довоенную конструкцию. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, задающие экономическую политику, крупные корпорации, наполняющие бюджет, и внутриполитический блок, расширивший влияние за пределы страны после перераспределения компетенций, ранее принадлежавших другим кураторам. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и даже вразрез с их интересами.
Это подталкивает силовые структуры к еще более жестким действиям. Сопротивление элит воспринимается как повод удвоить усилия по перестройке системы под себя, а публичные возражения со стороны лоялистов рискуют привести к новым волнам репрессий. В ответ можно ожидать дальнейшего роста скрытого или открытого недовольства внутри элиты.
Остается открытым вопрос, перерастет ли это сопротивление в масштабный внутриэлитный конфликт и смогут ли силовики его подавить. Неопределенности добавляет все более распространенное в элитной среде восприятие президента как пожилого лидера, который не видит ясного пути ни к победе в войне, ни к миру, слабо представляет себе реальное положение дел и предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов» из силового блока.
Борьба за новую структуру власти
Политическое преимущество нынешнего руководителя долгие годы основывалось на представлении о его силе и способности балансировать интересы групп влияния. В ситуации, когда этот образ размывается, он становится менее необходимым даже для тех, кто опирается на его легитимность, — включая силовые структуры. Это делает борьбу за новую конфигурацию власти в стране, ведущей войну, особенно острой и переводит ее в активную фазу.
