«Интернет — это уже база». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

«Я установила мессенджер один раз, чтобы получить результаты олимпиады, а потом сразу удалила»

За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от неопределенности — непонятно, что еще ограничат и что будет дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет куда менее важен, чем для молодежи. Вводя такие меры, они сами подрывают свой авторитет в глазах подростков.

Блокировки сильно влияют на повседневную жизнь. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — невозможно связаться с людьми. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который продолжает работать на улице, хотя на устройствах Apple такие приложения помечаются как «небезопасные», и это пугает. Но отказаться от них сложно, потому что нужны средства связи.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, отключить, чтобы открыть другую, потом снова включить ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение очень утомляет. К тому же начали блокировать сами VPN‑сервисы, приходится все время искать новые.

Ощущаются и блокировки платформ с видео. Я выросла на крупной международной видеосети, это мой основной источник информации. Когда ее начали замедлять, было ощущение, что у тебя просто отнимают часть жизни. Но я продолжаю узнавать новости и смотреть ролики там и в мессенджерах.

С музыкальными сервисами та же история. Исчезают не только приложения, но и отдельные треки — из‑за законов многое пропадает. Приходится искать музыку на других платформах, осваивать новые сервисы, иногда пытаться оплачивать зарубежные подписки.

С учебой сложности возникают, когда работают только «белые списки» сайтов. Однажды у меня не открывался даже популярный образовательный ресурс для подготовки к ЕГЭ.

Особенно обидно было, когда заблокировали популярную игровую платформу. Тогда многие вообще не понимали, как туда заходить. Для меня это был важный способ социализации — именно там я нашла друзей. После блокировки мы перенесли общение в мессенджеры, а игра у меня даже с VPN до сих пор работает плохо.

При этом серьезных проблем с доступом к информации у меня нет — пока все еще удается смотреть и читать нужное. Не ощущаю, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот, кажется, что сейчас в зарубежных соцсетях стало больше общения с людьми из других стран. Если пару лет назад российский сегмент был во многом замкнут на себе, то сейчас я чаще вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Думаю, это потому, что пользователи начали целенаправленно искать иностранные каналы, учиться общаться и договариваться.

Обход блокировок для моего поколения — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если заблокируют вообще всё, — доходило до идей переписки через сервисы, которые формально не для общения. Людям постарше, наоборот, проще просто перейти в доступный официальный сервис, чем учиться обходить ограничения.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но выйти на улицу — совсем другой уровень. Здесь уже появляется страх за свою безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, опасности почти не чувствуется.

В школе нас пока не заставляют переходить в новый госмессенджер, но есть опасения, что давление появится при поступлении в вуз. Я устанавливала это приложение один раз — только чтобы посмотреть результаты олимпиады. Ввела вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если вновь придется им пользоваться, постараюсь максимально сократить объем личных данных внутри. Есть ощущение небезопасности — в том числе из‑за обсуждений возможной слежки.

На будущее смотрю с надеждой, что блокировки когда‑нибудь снимут, но по текущим событиям кажется, что все только усложнится. Постоянно говорят о новых ограничениях, о возможной полной блокировке VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет все труднее. Наверное, в крайнем случае перейду на российские соцсети и обычные SMS, буду пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь окружать себя разными медиа, следить за мировой повесткой. Люблю познавательный контент и верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — есть сферы журналистики, не связанные напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Если случится что‑то совсем серьезное, какой‑то глобальный конфликт, возможно, появятся мысли о переезде, но пока их нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но смогу к ней приспособиться. Для меня важно, что у меня появилась возможность об этом рассказать — обычно такой возможности нет.

«Моим друзьям не до политики. Есть ощущение, что это все „не про нас“»

Сейчас мессенджеры — центр жизни: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. Но сказать, что меня полностью отрезали от интернета, нельзя — все вокруг, и школьники, и учителя, и родители уже освоили обход блокировок. Это стало повседневной рутиной. Я даже думал поднять свой собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Даже чтобы просто послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится сначала включать один сервер, потом другой, а чтобы зайти в банковское приложение — вообще отключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге все время находишься в дерганом состоянии.

С учебой проблемы тоже возникают. В нашем городе интернет на улице отключают почти каждый день. Тогда не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже давно нет, так что иногда просто физически не можешь увидеть домашнее задание. Мы еще обсуждаем его в школьных чатах в мессенджерах, там же смотрим расписание уроков. Когда мессенджер начинает работать через раз, легко получить плохую оценку только потому, что не знал задание.

Самое абсурдное для меня — объяснения блокировок. Говорят, все делается из‑за мошенников и ради безопасности, а потом в новостях сообщают, что мошенники успешно действуют как раз в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл. Еще слышал заявления местных чиновников в духе: «вы сами виноваты, плохо стараетесь ради побед, поэтому свободного интернета не будет». Такие речи очень давят и раздражают.

С одной стороны, ко всему привыкаешь, и постепенно становится почти безразлично. С другой — все равно злит, когда, чтобы просто кому‑то написать или поиграть, приходится включать кучу всего: VPN, прокси и так далее.

Особенно тяжело в моменты, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто неудобство, а именно изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок, но сам участвовать не собирался. Мне кажется, многие в итоге просто испугались, и ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в голосовых чатах и играх, общаются, хиккуют. Им не до политики. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего у меня получается география и информатика. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий можно просто не пройти по конкурсу. После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — думаю о бизнесе и рассчитываю на связи.

О переезде задумывался раньше — в США, например. Сейчас максимум, о чем могу подумать, — Беларусь, потому что это проще и дешевле. Но вообще я бы хотел остаться в России: тут понятный язык, знакомые люди, свой круг общения. За границей, как мне кажется, гораздо сложнее адаптироваться. Уехал бы только в случае, если бы появились прямые ограничения лично для меня, вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.

За последний год в стране, на мой взгляд, стало заметно хуже. И кажется, дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — либо «сверху», либо «снизу», нынешняя ситуация будет продолжаться. Люди вроде бы недовольны, обсуждают это на кухнях и в чатах, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем страшно.

Если представить, что VPN и любые способы обхода вообще перестанут работать, жизнь изменится кардинально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, зная людей, я понимаю, что к этому тоже со временем привыкнут.

«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»

Сервисы и мессенджеры — это уже не «дополнение» к жизни, а минимальный набор, без которого сложно прожить день. Очень неудобно, когда для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

В эмоциональном плане все это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают про ситуацию в России и про интернет, становится странно от мысли, что где‑то есть люди, которые вообще не представляют, что такое VPN и почему его нужно включать практически для каждого приложения.

За последний год ситуация ухудшилась. Особенно я это почувствовала, когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На все бытовые действия теперь уходит гораздо больше времени. У меня приложения не всегда подключаются с первого раза. Приходится переходить, например, во «ВКонтакте» или другие соцсети, но не у всех моих друзей там есть аккаунты. В итоге, если я ухожу из дома, нормальное общение часто просто обрывается.

Обходные инструменты вроде VPN и прокси тоже не всегда ведут себя стабильно. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, я начинаю подключаться, а оно не работает ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего.

Подключение VPN давно превратилось в автоматическое действие. На телефоне я могу включить его одним нажатием, не заходя каждый раз в приложение. Я уже даже не замечаю, как это делаю. Для мессенджеров использую прокси и разные серверы. Схема одна и та же: сначала проверяю, какой прокси живой, если не подключается — отключаю его и включаю VPN.

Эта автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играем в одну мобильную игру, которую тоже отключили. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер — если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На крупнейшем видеосервисе — масса обучающих видео, а мой VPN поначалу плохо с ним работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции в фоновом режиме. Обычно делаю это на планшете, и либо все грузится очень медленно, либо не грузится совсем. Приходится думать не о содержании урока, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских аналогах просто нет тех роликов, которые мне нужны.

Из развлечений я тоже в основном смотрю видео: блоги, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций не было, только записи. Сейчас уже появились люди, которые перехватывают трансляции, переводят их на русский, так что следить за играми стало проще, даже несмотря на замедления.

Молодежь в целом лучше, чем взрослые, разбирается в обходе блокировок, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста иногда сложно справиться даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN тем более. Мои родители не очень хотят в этом разбираться: мама просит помощи, и я ей все настраиваю. Среди ровесников почти все уже понимают, как обойти ограничения: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то учится у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить усилия ради информации — если что‑то нужно, они обращаются к детям.

Если завтра перестанет работать вообще всё, это очень сильно изменит мою жизнь. Трудно даже представить, как общаться с некоторыми людьми, особенно живущими далеко, если все каналы связи пропадут.

Трудно прогнозировать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки. С одной стороны, в России могут ограничить еще больше сервисов. С другой — наверняка появятся новые способы. Раньше почти никто не задумывался о прокси, а теперь они стали массовым инструментом. Главное — чтобы находились люди, которые придумывают новые решения.

О протестах против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы выходить на такие акции. Нам еще учиться, кто‑то будет жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одни неправильные действия могут закрыть множество дверей. Это очень страшно. Особенно когда видишь истории сверстниц, которые после участия в протестах вынуждены уезжать в другие страны и начинать все с нуля. Плюс есть ответственность перед семьей.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Хотелось бы пожить в другой стране — я с детства учу языки и часто думаю о том, каково это — жить по‑другому.

Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и вообще изменилась общая ситуация. Люди не могут относиться к войне хорошо, особенно когда на фронт уходят их братья или отцы.

«Когда на уроках литературы ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»

Снаружи иногда кажется, что отключения интернета происходят из‑за «внешних причин». Но по тому, какие именно ресурсы блокируются, видно, что речь скорее о попытке не дать людям обсуждать проблемы. Бывают моменты, когда я просто думаю: «Боже, как все плохо». Мне 18, я взрослею, и непонятно, куда двигаться дальше. Иногда кажется, что через несколько лет нам останется только общаться голубями. Потом возвращаешься к мысли, что все это когда‑нибудь закончится, но ощущение неопределенности никуда не девается.

В быту блокировки сильно заметны. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они перестают работать один за другим. Когда выходишь на улицу, чтобы просто послушать музыку, вдруг выясняется, что каких‑то треков в российском приложении больше нет. Чтобы их послушать, нужно включить VPN, открыть видеоплатформу, держать экран включенным. В итоге я стала меньше слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь банально лень.

С общением, к счастью, пока терпимо. С кем‑то мы перешли на переписку во «ВКонтакте». Раньше я почти не пользовалась этой соцсетью — не застала ее «золотой век». Пришлось адаптироваться, но сама платформа мне все равно не близка: откроешь ленту — там странный контент, иногда даже жестокие ролики.

На учебу блокировки тоже влияют. Когда на уроках литературы нужно открыть онлайн‑книгу, большинство сайтов просто не загружается. Приходится идти в библиотеку, искать печатные версии — это сильно замедляет учебный процесс. Получить доступ к отдельным материалам стало гораздо сложнее.

Онлайн‑занятия просели особенно сильно. Многие преподаватели давали дополнительные уроки через мессенджеры. В какой‑то момент все это рухнуло: занятия отменялись, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз появлялось новое приложение, какие‑то малоизвестные иностранные мессенджеры — было совсем непонятно, что скачивать. В результате у нас сейчас три чата — в разных сервисах — и каждый раз приходится искать, где именно что‑то заработало, чтобы просто узнать домашнее или подтвердить время занятия.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, почти ничего найти не удалось. Это зарубежные теоретики XX века, их нет ни в популярных российских онлайн‑библиотеках, ни в других удобных сервисах. Иногда книги можно найти только на маркетплейсах по сильно завышенным ценам. Недавно увидела новости о том, что из продажи могут убрать некоторых современных зарубежных авторов, которых я как раз собиралась прочитать. В итоге даже не понимаешь, успеешь купить книги или нет.

В основном я сижу на зарубежной видеоплатформе. Смотрю стендап‑комиков, которые, кажется, сейчас стоят перед выбором: либо становятся «нежелательными» для властей, либо уходят на российские видеосервисы. Их я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда ушел, для меня словно исчезли.

Мои ровесники в целом хорошо знают, как обходить блокировки. Иногда кажется, что школьники помладше разбираются еще лучше. Когда в 2022‑м блокировали популярную соцсеть с короткими видео, нужно было устанавливать модифицированные версии приложения — и ребята младше меня спокойно это делали. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, как пользоваться. Для взрослых это иногда очень сложно, им нужно буквально показывать каждый шаг.

У меня самой сначала был один популярный VPN, который внезапно перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить там Wi‑Fi. После этого решила идти на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала другие VPN, они также спустя время «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями. Она пока держится, но серверы внутри можно использовать не все, и их приходится постоянно менять.

Самое неприятное — ощущение, что ради базовых действий постоянно нужно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё.

Если VPN полностью перестанут работать, я даже не знаю, что делать. Контент, который я получаю благодаря им, уже занимает большую часть моей жизни — и не только у подростков, а у всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и все.

Если это все‑таки случится, думаю, большинство людей окончательно перейдет во «ВКонтакте». Главное, чтобы это не был навязанный госмессенджер — это уже ощущается как крайняя степень контроля.

Про протесты против блокировок в марте я слышала. Помню, преподавательница говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что такие инициативы могут использоваться спецслужбами, чтобы понять, кто выйдет на улицу. В моем окружении большинство несовершеннолетние, поэтому никто не готов рисковать. Я тоже вряд ли пошла бы — именно из‑за соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом недовольство слышу каждый день, просто людям кажется, что протесты уже ничего не изменят, и они к этому привыкли.

Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию. Слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого теряюсь и не понимаю, это влияние семей или просто усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: базовые права должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко, потому что многие уже не готовы менять взгляд. Их аргументы кажутся мне неубедительными. Грустно наблюдать, как людям навязывают какие‑то идеи, а они не хотят или не могут увидеть, как все устроено на самом деле.

Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно думаю, что делать: рисковать ли и уезжать. Попросить совета у взрослых не получается — они жили в другое время и сами не понимают, что советовать.

Об учебе за границей думаю каждый день. Дело не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, статусы «иноагентов», отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то постоянно скрывают. При этом сложно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это всего лишь романтизированная идея «там лучше».

Помню, как в 2022 году я чуть ли не со всеми ругалась в чатах. Было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто вокруг не хочет войны. Сейчас, после разговоров с разными людьми, так уже не кажется, и это чувство все сильнее перевешивает то, что я люблю в этой стране.

«Я списывал информатику, закинул задание в нейросеть, а потом отвалился VPN»

Сам по себе факт постоянного использования VPN у меня уже не вызывает сильных эмоций. Это давно стало обычным фоном. Но в повседневной жизни, конечно, мешает: VPN то не подключается, то его нужно постоянно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а российские с ним, наоборот, могут не работать.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но курьезные ситуации случались. Например, я списывал информатику: отправил условие задачи в нейросеть, получил часть ответа, а дальше соединение оборвалось, потому что пропал VPN. Пришлось пользоваться другой моделью, которая работает без обходных сервисов. Иногда бывало сложно связаться с репетиторами, но я порой и сам этим пользовался — делал вид, что мессенджер «упал», и игнорировал сообщения.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен крупный видеохостинг — и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно пересматривал всю франшизу супергеройских фильмов в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на российских видеоплатформах или просто ищу фильмы в браузере. Иногда открываю зарубежные соцсети. Читать я не очень люблю, но если и читаю, то бумажные книги или через официальные российские сервисы.

Из способов обхода ограничений я использую только VPN. Один мой друг установил себе специальное приложение‑клиент для мессенджера, которое работает без VPN, но сам я его пока не пробовал.

Мне кажется, сильнее всего блокировки обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то подрабатывает в соцсетях и на зарубежных платформах. Сейчас без VPN почти никуда не зайдешь и ничего не сделаешь.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно видел, что обсуждают возможное смягчение блокировки одного из мессенджеров — вроде бы из‑за возмущения людей. Да и вообще не похоже, что эта платформа сама по себе «дискредитирует» какие‑то государственные ценности.

Про митинги против блокировок я не слышал, и друзья, по‑моему, тоже. Думаю, я все равно не пошел бы. Во‑первых, меня вряд ли отпустили бы родители. Во‑вторых, мне это не слишком интересно. Кажется, мой голос там ничего не изменит. Странно выходить именно за один мессенджер, когда есть более серьезные проблемы, хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

В целом политика меня не привлекает. Я читал, что не интересоваться политикой в своей стране — плохо, но мне, если честно, всегда было все равно. Когда смотришь ролики, где политики спорят, кричат, обливают друг друга водой, обзываются, — я не понимаю, зачем все это. Наверное, кто‑то должен заниматься политикой, чтобы не дошло до крайностей вроде тотальной диктатуры. Но мне самому этим заниматься не хочется. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и как раз тема политики у меня самая слабая.

В будущем хочу стать бизнесменом — решил так еще в детстве, глядя на дедушку. Насколько хорошо сейчас с бизнесом в России, глубоко не изучал. Думаю, многое зависит от ниши, в каких‑то сферах уже очень высокая конкуренция.

Блокировки на бизнес, как мне кажется, влияют по‑разному. Где‑то даже положительно. Если блокируют зарубежные сервисы и соцсети, часть иностранных компаний уходит с рынка, и это может открыть возможности для местных брендов. Получится ли у них — уже зависит от людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, тяжело. Когда каждый день живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес может просто накрыться из‑за очередной блокировки, это очень неприятно.

Серьезно об отъезде я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что там в чем‑то отстают: у нас можно заказать что‑то ночью, а там нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развитая. Здесь другой, близкий мне менталитет, тут семья, друзья. И просто красиво. Поэтому я не хотел бы жить где‑то еще.

«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили массовые митинги. Старший брат многое мне тогда объяснил, я стала внимательно следить за происходящим. Потом началась война, новости стали настолько ужасными и абсурдными, что в какой‑то момент я поняла: если продолжу ежедневно погружаться в это, просто сломаюсь. Тогда мне поставили тяжелую депрессию.

К действиям государства я перестала эмоционально относиться уже пару лет назад — выгорела и ушла в «затворничество» в политическом плане. Сейчас блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, все было ожидаемо, с другой — выглядит как полнейший абсурд.

Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно ограничивают: мессенджеры, видеосервисы, игровые и учебные платформы. Многие из них не имеют нормальных аналогов. Заблокировали даже международный сайт, где я играла в шахматы. Это кажется уже откровенным перебором.

Последние лет пять мессенджерами в моем окружении пользуются все, включая родителей и бабушку. Брат живет в Швейцарии, раньше мы спокойно созванивались по бесплатным приложениям, а сейчас приходится искать обходные пути: скачивать прокси, модифицированные клиенты, ставить DNS‑серверы. Парадокс в том, что такие решения тоже собирают и передают данные, но все равно кажутся безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые платформы.

Еще недавно я вообще не знала, что такое прокси, DNS или специальные программы для обхода ограничений. Сейчас у меня уже выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать, это не требует усилий — пальцы делают все автоматически. На ноутбуке, например, стоит программа, которая пускает трафик к основным заблокированным сервисам в обход российских серверов.

Блокировки мешают и отдыхать, и учиться. Классный чат когда‑то был в одном мессенджере, теперь — в другом. С репетиторами я привыкла созваниваться в голосовом чате игровой платформы, но потом это стало невозможно, и пришлось срочно искать альтернативы. Zoom еще терпимо работает, а вот один из российских видеосервисов постоянно лагает, заниматься там почти нереально. Заблокировали и популярный сервис для визуального оформления презентаций — я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас перешла на сервисы «Google».

Я заканчиваю 11‑й класс, развлекательного контента смотрю немного. Утром могу полистать короткие видео, чтобы проснуться, вечером — один ролик на видеоплатформе, используя обходную программу. Даже для того, чтобы поиграть в обычную мобильную игру, мне нужен VPN.

Разбираться в том, как обходить блокировки, для моего поколения — примерно как уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже постепенно вникают, но многим взрослым откровенно лень. Кому‑то проще смириться и пользоваться некачественными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах. Западных сервисов, которые можно ограничить, еще очень много. Складывается впечатление, что все делается, чтобы создать людям дополнительный дискомфорт. Не уверена, что это главная цель, но со стороны выглядит именно так, как будто кто‑то просто вошел во вкус.

Об одном из анонимных движений, которое призывало выходить на акции против блокировок, я слышала, но доверия оно не вызывает: сначала говорили, что митинги согласованы, потом выяснилось, что это не так. Зато благодаря этой кампании осмелели другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции, и это, на мой взгляд, важно.

Мы с друзьями планировали пойти на митинг, но в итоге все запуталось: то ли его не согласовали, то ли перенесли, в общем, ничего не состоялось. Я сомневаюсь, что у нас вообще можно спокойно что‑то согласовать, но уже сам факт попыток кажется значимым. Если бы все прошло легально и безопасно, мы бы серьезно думали об участии.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой партнер и большинство друзей — тоже. Это даже не столько «интерес к политике», сколько желание хоть как‑то показать свою позицию. Понимая, что один митинг ничего не изменит, все равно хочется сделать хотя бы что‑то.

Будущего в России я, честно говоря, не вижу. Очень люблю свою страну, культуру, язык, привычный образ жизни — все, кроме власти. Но понимаю, что, если в ближайшее время ничего не изменится, я не смогу построить здесь нормальное будущее. Не хочу жертвовать своей жизнью только из‑за любви к родине. Я одна ничего не изменю, а люди в России во многом пассивны — и это понятно: риски огромные. Уличное действие здесь — это не то же самое, что митинг в Европе.

Планирую поехать в магистратуру в Европу, пожить там какое‑то время, а если в России так ничего и не поменяется, возможно, остаться насовсем. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и политический курс. Сейчас страна не выглядит полностью тоталитарной, но шаги в эту сторону становятся все более заметными.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обняться с подругой на улице и не думать, что кто‑то решит, будто это «пропаганда». Постоянный страх за то, что скажешь или сделаешь, очень бьет по ментальному здоровью, которое у меня и так не идеальное.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о своем будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую безопасности в этой стране. Хотелось бы уехать, но такой возможности нет, и остается только надеяться, что все это закончится. Иногда даже кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и сесть в тюрьму — будто так будет легче. Я стараюсь отгонять эти мысли и верить, что изменения все‑таки придут.

«Интернет стал базовой потребностью — без него кажется, что ты заперт в четырех стенах»

Во многих историях подростков повторяются одни и те же мотивы. Интернет для них — не просто развлечение, а сочетание сразу нескольких жизненно важных функций:

• средство общения с друзьями, родными и знакомыми за границей;
• основной источник информации и новостей;
• ключевой инструмент для учебы и подготовки к экзаменам;
• способ саморазвития и поиска будущей профессии;
• пространство, где можно говорить о своих взглядах и сомнениях.

Почти все герои признаются: обходить блокировки они научились так же естественно, как пользоваться смартфоном. У кого‑то это VPN, у кого‑то прокси, DNS‑серверы или специальные программы. Молодые люди помогают настраивать интернет родителям и учителям, а младшие школьники порой разбираются в этом даже лучше старших.

Но чем больше ограничений вводят, тем ощутимее становится усталость. Подростки говорят об изоляции, тревоге и ощущении бессилия. Они привыкли к тому, что любое приложение может в один день перестать работать, а доступ к учебным материалам, музыке, фильмам или друзьям за границей — в любой момент оборваться.

При этом отношение к политике у героев разное. Кто‑то старается вообще не думать о происходящем и сосредоточиться на учебе и будущей профессии. Кто‑то, наоборот, давно следит за новостями, участвует в обсуждениях, размышляет о митингах и возможной эмиграции. Почти все говорят о страхе перед открытым протестом и о том, что риски кажутся слишком большими.

В планах на жизнь тоже много разночтений: одни хотят остаться в России, другие задумываются об учебе или переезде за границу. Но во всех историях ясно звучит одна общая мысль: свободный доступ к информации и связи подростки воспринимают как базовое право. И чем жестче становятся блокировки, тем сильнее ощущение, что у них забирают не просто удобный сервис, а часть их будущего.