Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Напротив, именно они станут центральной темой для любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Экономическое наследие вооруженного конфликта можно описывать через макроэкономические показатели, отраслевую статистику или институциональные индексы. В этом анализе в центре внимания не агрегированные цифры, а то, как последствия войны почувствует обычный человек и что это будет означать для возможного политического перехода в России. Именно это в итоге и определит судьбу всех остальных реформ.

Наследие войны устроено парадоксально. Конфликт не только разрушал экономические связи и институты, но и порождал вынужденные точки адаптации. При благоприятных условиях они могут превратиться в опору для перехода к иной модели развития. Речь не о поиске «плюсов» в происходящем, а о трезвой фиксации стартовой позиции — со всем грузом деформаций и потенциальных возможностей.

Экономику России начала 2020‑х некорректно описывать как исключительно сырьевую. К 2021 году объем несырьевого неэнергетического экспорта приблизился к 194 млрд долларов — около 40% общей стоимости экспорта. В эту структуру входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сегменту война нанесла самый чувствительный удар. По предварительным данным, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть меньше довоенного максимума. Особенно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования за рубеж в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021‑го. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и ряд других отраслей потеряли ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к важнейшим технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут сохранять конкурентоспособность. В итоге сильнее всего пострадала именно та часть экономики, на которую возлагались надежды диверсификации, тогда как нефтегазовый экспорт, переориентировав потоки, пережил шок значительно легче. Многолетние попытки снизить зависимость от сырья в результате вылились в ее усиление — уже в условиях потери значительной части рынков сбыта несырьевой продукции.

На это наложились старые структурные дисбалансы. Еще до 2022 года Россия находилась в числе мировых лидеров по концентрации национального богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики при всей ее макроэкономической логике означали хроническое недофинансирование большинства регионов: изношенный жилищный фонд, отстающая дорожная и коммунальная инфраструктура, дефицит социальных объектов.

Одновременно шла последовательная концентрация финансовых ресурсов в центре. Регионы лишались налоговых полномочий и становились зависимыми от дискреционных трансфертов из федерального бюджета. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без ресурсов и реальных полномочий не в состоянии ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но устойчиво. Суды перестали надежно защищать контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Для бизнеса это прежде всего экономическая, а не абстрактно политическая проблема: там, где правила изменяются по усмотрению силовых ведомств, долгосрочные инвестиции оказываются слишком рискованными. Такая среда поощряет короткие горизонты планирования, уход капитала в офшоры и расширение «серой зоны».

Война наложила на это наследие ряд новых процессов, которые качественно изменили картину. Частный сектор оказался под двойным давлением. С одной стороны — вытеснение за счет роста роли бюджета, усиления административного произвола и налоговых изъятий. С другой — подрыв самой логики рыночной конкуренции.

Малый бизнес первоначально получил новые ниши после ухода иностранных компаний и благодаря спросу на услуги по обходу ограничений. Однако к концу 2024 года стало ясно, что ускоряющаяся инфляция, высокие процентные ставки и невозможность выстраивать долгосрочные планы перекрывают большую часть этих возможностей. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — по сути, это сигнал предпринимателям: в обновленной экономической модели для многих из них не предусмотрено устойчивое место.

Отдельная, менее заметная стороннему наблюдателю линия — накопленные за годы так называемого «военного кейнсианства» макроэкономические дисбалансы. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост формальных показателей, но этот рост был слабо связан с расширением предложения товаров и услуг на гражданском рынке. Отсюда устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не влияя на ключевой источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Такой дисбаланс не исчезнет сам — в переходный период его придется целенаправленно выравнивать.

Официальная безработица находится на исторически низких уровнях, но за этим показателем скрывается иная реальность. В оборонном комплексе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За время войны туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают условия оплаты труда, с которыми гражданские компании часто не в состоянии конкурировать. В итоге инженерные и технические кадры, способные создавать инновации в гражданском секторе, оказываются заняты выпуском продукции, которая буквально сгорает на поле боя.

При этом нельзя преувеличивать масштаб милитаризации. Военно‑промышленный комплекс — далеко не вся экономика и даже не ее основная часть по совокупному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонный сектор стал главным драйвером роста. По оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика «целиком стала военной», а в том, что единственный по‑настоящему растущий сегмент производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и гражданских технологий, — она уничтожается в ходе боевых действий.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла масштабная эмиграция, в ходе которой уезжали наиболее мобильные и мотивированные специалисты.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в потенциально растущих гражданских секторах будет сочетаться с избытком работников в сокращающихся оборонных отраслях. Переток между ними не происходит автоматически: токарь оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается в востребованного инженера или технолога гражданского предприятия по одному лишь решению о сокращении военного заказа.

Демографическая проблема также не возникла с нуля. Еще до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением численности трудоспособных возрастов. Военный конфликт превратил управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и покалеченных мужчин трудоспособного возраста, массовая эмиграция молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчить демографические последствия можно только за счет долгосрочных программ переобучения, поддержки семей и активной региональной политики. Но даже при успешной реализации их эффект будет растянут на десятилетия.

Возникает вопрос: что будет с оборонным комплексом, если боевые действия прекратятся, а политический режим в целом не изменится? Наиболее вероятный сценарий — умеренное, но не радикальное снижение военных расходов. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений сохранит высокий уровень милитаризации экономики. Само по себе прекращение огня не устранит структурные перекосы, а лишь немного снизит их остроту.

Параллельно на практике формируется иная экономическая модель. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики. Она возникает не одним указом, а как совокупность решений чиновников, которым нужно выполнять спущенные сверху задачи в условиях растущего дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно. Исторически переход от рыночных практик к жесткой мобилизационной модели, как показывал опыт XX века, оказывается почти необратимым на длительный период.

За годы, когда внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, глобальный экономический ландшафт радикально сменился. Искусственный интеллект превратился в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах стала дешевле традиционной. Автоматизация и новые производственные технологии делают рентабельным то, что десять лет назад казалось фантастикой.

Это не просто череда отдельных событий, которую можно «изучить по отчетам». Речь идет о смене реальности, логику которой невозможно постичь без практического участия — через ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика. Россия в этих процессах почти не участвовала, оставаясь в изоляции от ключевых технологических и деловых потоков.

Отсюда неприятный вывод: технологическое отставание — это не только недостаток оборудования и практических навыков, который можно закрыть импортом и переобучением. Это еще и культурный, и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — повседневная практика, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теорией.

Когда начнутся преобразования, мировые правила игры уже окажутся другими. «Вернуться к норме» нельзя не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Поэтому инвестиции в человеческий капитал и работа с диаспорой — не факультативная мера, а структурная необходимость. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самый правильный набор решений не даст ожидаемого результата.

Несмотря на тяжесть последствий, позитивный выход возможен. Главное — видеть не только накопленные проблемы, но и те элементы, на которые можно опереться в переходный период. При этом основной источник будущего «мирного дивиденда» связан не с тем, что породила война, а с тем, что станет возможно после ее окончания и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, снижение запретительно высоких процентных ставок.

Вынужденная адаптация последних лет сформировала несколько условных точек опоры. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а потенциал, который реализуется только при определенных институциональных условиях.

Первый фактор — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку привели к острому дефициту сотрудников. И без войны этот процесс шел бы, но гораздо медленнее. Это не подарок, а жесткое принуждение, однако экономическая теория давно показывает: высокая стоимость труда стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда дополнительные работники обходятся дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Этот механизм заработает только при доступе к современным технологиям и оборудованию; иначе рост затрат на труд выльется не в модернизацию, а в затяжную стагфляцию.

Второй фактор — капитал, который из‑за ограничений и контроля за трансграничными операциями вынужденно остается в стране. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь же по большей части локализован. При надежной защите прав собственности этот капитал может стать источником длинных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий он предпочитает уходить в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы, а не в производство.

Третий элемент — вынужденное формирование более глубоких производственных цепочек внутри страны. Под давлением санкций крупные компании начали искать отечественных поставщиков там, где раньше почти все закупалось за рубежом. Ряд корпораций целенаправленно выстраивал новые цепочки, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Однако при отсутствии конкуренции эти новые цепочки легко превратятся в монополии, защищенные административно.

Четвертая точка опоры — изменение подхода к роли государства в инвестиционной политике. Много лет любые разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета разбивались о жесткую установку: «резервы важнее расходов». Этот барьер отчасти защищал от очевидных рисков, но одновременно тормозил и необходимые инвестиции.

Военный период де‑факто снял этот идеологический запрет. Появилось окно возможностей для целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Важно при этом разделять две роли государства: как инвестора развития и как расширяющегося собственника и регулятора, душащего частную инициативу. Переходный период потребует одновременно и активной инвестиционной политики, и постепенной бюджетной стабилизации, но без попыток мгновенной консолидации ценой срыва самого перехода.

Пятая возможная опора — расширение деловых контактов с развивающимися регионами. В годы изоляции российский бизнес, и государственный, и частный, выстраивал связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это был вынужденный процесс, а не продуманная стратегия, но теперь эти связи могут быть использованы в иной политической конфигурации — как основа для более сбалансированного сотрудничества, а не для торговли сырьем по скидке и импорта по завышенным ценам.

Все это — дополнение к ключевой задаче, а не ее замена. Без восстановления нормальных технологических и торговых каналов с развитыми странами добиться настоящей диверсификации экономики будет невозможно.

Все перечисленные точки опоры не работают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических предпосылок. У каждой есть риск вырождения в свою противоположность: дорогой труд без технологий трансформируется в стагфляцию; запертый капитал без защиты прав — в омертвевшие активы; локализация без конкуренции — в новые монополии; активное государство без контроля — в очередной виток рентного перераспределения.

Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все исправит. Понадобится продуманная политика, создающая конкретные условия, в которых этот потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не только технический процесс. Политический исход перехода будут определять не элиты и не активные меньшинства, а так называемые «середняки» — домохозяйства, чья жизнь напрямую зависит от стабильности цен, доступности работы и предсказуемости повседневного порядка. Эти люди, как правило, не обладают ярко выраженной идеологической мотивацией, но остро реагируют на любые сбои в привычной жизни. Именно они формируют основу повседневной легитимности и будут оценивать новый порядок.

Важно точнее определить, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики» — то есть к тем, чье благосостояние в последние годы прямо или косвенно опиралось на военные расходы и связанные с ними переделы. Речь не о тех, кто заинтересован в продолжении конфликта по политическим или пропагандистским причинам, а о широких социальных группах, чьи интересы и страхи придется учитывать в период перемен.

Семьи военнослужащих по контракту. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и надбавок. После прекращения активных боевых действий эти поступления могут быстро и заметно сократиться. По оценкам, речь идет о благосостоянии порядка 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Работники оборонной промышленности и смежных отраслей. В ВПК и связанных с ним сферах трудится порядка 3,5–4,5 млн человек (вместе с семьями — 10–12 млн). Их занятость держится на оборонном заказе, но многие обладают востребованными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть использованы в гражданских отраслях.

Предприниматели и работники гражданских отраслей, выигравших от структурного сдвига. Часть производственных компаний, внутренний туризм, общепит и сфера услуг получили новые возможности из‑за ухода иностранных игроков и ограничений на внешние поездки. Их называть «выигравшими от войны» некорректно — они решали задачу выживания экономики в изменившихся условиях и накопили компетенции, которые могут стать полезным ресурсом для периода транзита.

Участники параллельной логистики и санкционных обходных схем. Это особая группа предприимчивых людей, выстраивавших сложные цепочки поставок в условиях ограничений. Здесь можно провести аналогию с 1990‑ми годами: от челночной торговли до индустрии бартерных расчетов и взаимозачетов. Речь идет о чрезвычайно прибыльной, но рискованной деятельности, нередко находившейся в серой зоне. В более предсказуемой среде эти навыки могут быть переориентированы на развитие легального бизнеса — как это происходило с частью предпринимателей, чья деятельность была легализована в начале и середине 2000‑х.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что суммарно во всех описанных категориях, с учетом семей, — не менее 30–35 млн человек.

Основной риск переходного периода заключается в следующем: если большинство населения воспримет его как время падения доходов, роста цен и хаоса, то любые демократические реформы будут ассоциироваться не со свободой и развитием, а с инфляцией и неопределенностью. Для многих именно так выглядят 1990‑е годы в ретроспективе, и этот опыт подпитывает ностальгию по жесткому «порядку».

Это не означает, что ради лояльности упомянутых групп необходимо отказываться от реформ. Но реформирование должно проектироваться с пониманием того, как изменения воспринимаются конкретными людьми и какие страхи и ожидания есть у разных слоев «бенефициаров» военной экономики. Подход к ним не может быть одинаковым.