В середине 2020‑х российский интернет из одного из самых технологичных в мире превратился в пространство постоянных блокировок и экспериментов с «белыми списками». Блокируются популярные сервисы и VPN, местами отключают мобильную связь, а компании и пользователи пытаются приспособиться — кто как умеет. Пять специалистов из IT‑сферы рассказали, как новые ограничения меняют их работу и повседневную жизнь.
«Чувствую, будто на меня легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами общались в мессенджере, который сейчас блокируют. Формально полагается вести переписку по электронной почте, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, иногда возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с привычным мессенджером, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. У компании уже были корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но жесткого распоряжения пользоваться только ими так и не появилось.
Более того, нам прямо запретили отправлять друг другу в этом мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы: он признан недостаточно защищенным, там нельзя гарантировать конфиденциальность связи и безопасность данных. Получается парадокс: пользоваться надо, но доверять ему нельзя.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения нередко доходят с большой задержкой, функционал урезан: нет удобных каналов, не видно, когда собеседник прочитал сообщение. Приложение лагает — клавиатура перекрывает половину чата, последние сообщения не отображаются.
В итоге каждый общается как может. Старшие коллеги чаще используют почту, что очень неудобно. Большинство — по‑прежнему тот самый блокируемый мессенджер. Я тоже продолжаю им пользоваться и постоянно переключаюсь между разными VPN‑сервисами: корпоративный VPN его не пропускает, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится включать личный, зарубежный.
Разговоров о помощи сотрудникам с обходом блокировок я не слышала. Скорее наоборот — чувствуется курс на максимальный отказ от «запрещенных» ресурсов. Коллеги относятся к происходящему иронично, будто это очередной «прикол». Мне от этого только тяжелее: кажется, что я одна всерьез воспринимаю, насколько сильно закручиваются гайки.
Блокировки сильно осложняют доступ к интернету и связь с близкими. Ощущение такое, будто над тобой повисла серая туча, и уже невозможно поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и смиришься с новой реальностью.
Я слышала лишь вскользь о планах обрезать доступ пользователям с VPN и отслеживать, какими сервисами они пользуются. Новости сейчас читаю поверхностно — психически тяжело в это погружаться. Постепенно приходит осознание, что приватности просто больше нет и повлиять на это невозможно.
Единственная надежда — что существует некая «подпольная лига свободного интернета», которая уже сейчас ищет новые способы обхода ограничений. Когда‑то VPN в нашей жизни тоже не было, а потом он появился и долго спасал. Верю, что для тех, кто не готов мириться с тотальным контролем, появятся новые методы скрытия трафика.
«Полностью запретить VPN — как вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии в России было огромное количество зарубежных технических решений и вендоров. Интернет развивался стремительно: высокая скорость была не только в Москве, но и в регионах; мобильные операторы предлагали безлимитный интернет по очень низким ценам.
Сейчас картина совсем другая. Видна деградация сетей: оборудование устаревает, его вовремя не меняют, поддержка слабая. Развитие новых сетей и расширение покрытия проводного интернета идут с трудом. Ситуацию обостряют точечные отключения связи из‑за «беспилотной угрозы», когда мобильные сети просто глушат — и альтернативы в этот момент нет. Люди массово бросились подключать проводной интернет, операторы перегружены заявками, сроки растут. Я, например, не могу провести интернет на дачу уже полгода.
Все это напрямую бьет по удаленной работе. Во время пандемии многие компании поняли, что «удаленка» выгодна даже экономически. Теперь же из‑за отключений связи сотрудников понемногу возвращают в офисы, приходится снова арендовать площади.
Наша компания небольшая, и почти все используемые решения — собственные: мы не арендуем облака и не полагаемся на чужие серверы.
Попытки полностью заблокировать VPN я считаю нереалистичными. VPN — это не один сервис, а технология. Запретить ее целиком — все равно что отказаться от автомобилей и вернуться к гужевому транспорту. Банковская инфраструктура во многом держится на тех же технологиях: если заблокировать все VPN‑протоколы, перестанут работать банкоматы, платежные терминалы — жизнь просто остановится.
Вероятнее продолжение точечных блокировок отдельных сервисов. Но, поскольку мы опираемся на собственные решения, рассчитываю, что это нас затронет меньше.
Что касается «белых списков» — сам подход можно назвать логичным: идея в создании защищенных сетей понятна. Но реализуется она медленно и непрозрачно. В список попадает ограниченное число компаний, что создает перекосы и нездоровую конкуренцию. Требуется понятный, формализованный механизм включения в «белый список» с минимальными коррупционными рисками.
Если компания все‑таки попадет в такой список, ее ресурсы тоже окажутся в числе разрешенных. Тогда сотрудники смогут удаленно подключаться к корпоративной инфраструктуре и уже через нее выходить к нужным сервисам, включая зарубежные. Сами иностранные платформы в эти списки, очевидно, внесены не будут, поэтому VPN‑доступ к зарубежным ресурсам все равно останется критически важным.
К усилению ограничений я отношусь без паники. Любое техническое ограничение можно попытаться обойти. Будут закручивать сильнее — будем искать новые решения. К некоторым мерам, например связанным с угрозой беспилотных атак, я отношусь с пониманием: без них атаки было бы проще проводить. Но блокировки крупных площадок вроде видеохостингов и популярных соцсетей, где, помимо неодобряемого властями контента, есть множество полезных материалов, выглядят как демонстрация слабости: было бы логичнее не запрещать их, а конкурировать за внимание аудитории, продвигая свою позицию.
Идея ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включенным VPN тоже вызывает недоумение. Я, например, использую VPN‑клиент на телефоне исключительно для доступа к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок. Но формальные требования не делают различий. Возникает вопрос — кто и как будет определять, какой VPN считается «правильным», а какой «неправильным».
Перед тем как вводить очередной запрет, бизнесу хотя бы стоило предложить список одобренных решений: перечень клиентов или протоколов, которые можно безопасно использовать. Сейчас все делается наоборот: сначала ограничение, потом попытка придумать, чем его заменить. Если бы рабочие альтернативы предлагались заранее, общественная реакция была бы куда спокойнее.
«Странно уезжать из страны из‑за того, что тебе запретили смотреть рилсы»
Данил, фронтенд‑разработчик в большой технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Государствам по всему миру выгодно строить свои «суверенные» сегменты интернета. Где‑то этот процесс уже завершили, где‑то он только набирает обороты. Желание властей взять под контроль сетевое пространство в своей стране мне понятно, даже если я с этим не согласен.
Неприятно, конечно, когда забирают привычные сервисы, а их местные аналоги еще не дотягивают по качеству. Ломаются пользовательские привычки. Но теоретически, если когда‑то удастся полностью заменить функционал, жить с этим можно — вопрос лишь в том, хватит ли на это политической воли и профессиональных ресурсов.
На мою работу нынешние блокировки почти не повлияли. В компании давно есть собственный мессенджер, и вся рабочая коммуникация идет через него. Там есть и каналы, и треды, и реакции — в целом функционал сопоставим с популярными западными сервисами.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси, но самые свежие решения, вроде инструментов, которые генерируют код, служба безопасности считает рискованными с точки зрения утечки исходников. Зато внутри компании активно развивают собственные модели, которые мы постоянно тестируем и внедряем. Они, конечно, во многом опираются на зарубежные наработки, но в практическом плане работают вполне хорошо.
Для рабочего процесса влияние ограничений близко к нулю. Как обычному пользователю мне, конечно, неудобно каждые двадцать минут включать и выключать VPN. Связь с родственниками за границей тоже усложнилась: не сразу понятно, через какую площадку можно созвониться, пока все настроишь — уже устаешь. Люди с опаской относятся к новым мессенджерам, боятся слежки. Я же считаю, что почти все приложения в той или иной степени собирают данные — в этом смысле мало что отличается.
Жить в России стало менее удобно, но меня это пока не подталкивает к отъезду. Интернет мне прежде всего нужен для работы, а мои ключевые рабочие сервисы в ближайшее время трогать не будут. В остальном — мемы, короткие видео. Уезжать из‑за того, что запретили смотреть рилсы, кажется мне странным.
Раньше я думал, что поводом для отъезда станет блокировка игровых платформ, но сейчас стараюсь меньше играть. Пока функционируют инфраструктурные сервисы вроде такси, доставки еды и банковских приложений, смысла уезжать из‑за интернет‑ограничений не вижу.
«Бороться с VPN так — очень дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних сервисов уже перевели на корпоративные продукты или доступные аналоги. От софта иностранных компаний, которые ушли с российского рынка, мы начали отказываться еще в 2022 году. Тогда в банке поставили цель — максимально сократить зависимость от внешних подрядчиков. Часть систем, например для сбора и отправки метрик, стала полностью собственной. Но есть области, которые вообще нельзя заместить, — например, экосистему Apple, под требования которой все равно приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов банк почти не задевают: для удаленного доступа используются собственные протоколы, и пока не было случая, чтобы сотрудники внезапно потеряли к ним доступ. А вот тестирование «белых списков» в крупных городах многие почувствовали: можно выехать из дома и неожиданно остаться без связи.
Официально компания делает вид, что ничего не изменилось: никаких детальных инструкций на случай сбоев связи, как‑то «в такой‑то ситуации делаем так‑то», не появилось. Теоретически нас могли бы вернуть в офисы под предлогом, что дома работать технически невозможно из‑за ограничений доступа, но этого не происходит.
От популярного мессенджера мы отказались еще в 2022 году. Раньше почти вся внутренняя коммуникация велась именно там, потом всем в один день приказали перейти на корпоративный чат. Сразу предупредили: «Да, он не готов к такой нагрузке, потерпите несколько месяцев». Сейчас его доработали, но по уровню удобства это все равно шаг назад.
Некоторые коллеги даже покупают дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения — будто бы чтобы не ставить их на «основной» телефон. Ходит конспирологическая теория, что через такие программы могут подслушивать, хотя с современными системами защиты это крайне затруднительно. Я все корпоративные приложения держу на основном смартфоне и не испытываю особого дискомфорта.
Я видел разъяснения, где компаниям фактически предлагается проверять, используется ли VPN на устройствах клиентов. На iOS реализовать это в полном объеме практически невозможно: система сильно ограничивает возможности отслеживания действий пользователя, а доступ к списку установленных приложений тем более закрыт.
Идея перекрывать доступ к банковским и другим приложениям только потому, что на устройстве включен VPN, кажется откровенно абсурдной. Это особенно больно ударит по людям, которые уехали, но продолжают пользоваться российскими сервисами: по одному лишь IP сложно понять, человек действительно физически находится за границей или просто подключился к VPN‑серверу.
Кроме того, многие VPN позволяют настраивать раздельное туннелирование, когда часть приложений вообще не проходит через зашифрованный канал. Вся борьба с VPN в предлагаемом формате выглядит малоэффективной и затратной. Уже сейчас технические средства блокировок периодически дают сбои, и без всякого VPN у кого‑то внезапно начинают открываться заблокированные ранее сервисы.
Наиболее реалистичным сценарием выглядят как раз «белые списки»: технически проще разрешать доступ к ограниченному набору ресурсов, чем бесконечно расширять перечень блокировок. Именно поэтому перспектива их широкого внедрения многим кажется самой тревожной.
Я надеюсь только на одно: что многие действительно сильные инженеры, способные создать полностью закрытый контур, предпочли уехать и не участвовать в подобных проектах по этическим причинам. Возможно, это иллюзия, но хочется в нее верить.
«Государство и крупные IT‑компании срастаются в одно чудовище»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
Гибель свободного интернета я переживаю очень тяжело. С одной стороны, видны процессы внутри крупных технологических компаний, с другой — все более жесткая политика государства. Ограничить пытаются почти все подряд, параллельно выстраивая систему тотального мониторинга. Страшно не только то, что уже происходит, но и то, что другие страны могут перенять эти практики: при желании почти любая развитая демократия способна двигаться в том же направлении.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и сейчас это становится все сложнее технически. Рабочий VPN использует протокол, который здесь заблокирован. Подключиться к нему через другой пользовательский VPN‑клиент тоже нельзя — система просто не даст запустить «VPN поверх VPN» в приложениях. Пришлось экстренно покупать новый роутер, настраивать на нем первый VPN, а уже через него подключаться к рабочему. Фактически работаю через двойной туннель.
Если в какой‑то момент «белые списки» начнут применяться массово, мой сценарий перестанет работать, и я лишусь возможности выполнять свои обязанности. В таком случае, скорее всего, придется уезжать.
К российскому крупному IT у меня накопилось много претензий. Из него очень быстро ушли те, кто не был готов мириться с репрессивной и авторитарной повесткой. Оставшиеся активы быстро перераспределили, а компании продолжили существовать, но уже в другом качестве. Технически там до сих пор решают интересные задачи, но идеологически все это стало частью государственной машины.
Рынок телеком‑операторов тоже сконцентрирован в руках нескольких крупных игроков, а рубильники фактически сосредоточены у ограниченного круга людей. Ими легко управлять, навязывая нужную модель поведения.
Работать в таком контуре я не готов. В крупные отечественные IT‑корпорации, банки и телеком я идти не собираюсь — просто не вижу там для себя ни профессиональных, ни человеческих перспектив. Наоборот, наблюдаю, как действительно сильные российские продуктовые компании полностью разрывают связи с местным рынком и концентрируются на международной аудитории. Это грустно, но закономерно.
Ресурсы регуляторов тоже пугают. Они получили больше технических и политических возможностей: могут обязать провайдеров ставить нужное оборудование, а расходы в итоге перекладываются на пользователей. Уже когда‑то стоимость интернета заметно выросла на фоне требований по хранению трафика — по сути, люди сами оплачивают создание инфраструктуры для собственного контроля.
Сейчас у государства появляются инструменты, которые позволяют в любой момент перевести сеть в режим «белых списков» одним нажатием кнопки. Пока остаются определенные лазейки и малоизвестные протоколы, но принципиально заблокировать можно почти все. Показательно, что некоторые провайдеры сами предлагают отдельно тарифицировать международный трафик — это еще один шаг к сегментации интернета.
Я убежден, что каждому, кто хочет сохранить доступ к относительно свободному интернету, стоит поднять собственный VPN‑сервер. Это не так сложно и недорого, а современные протоколы, вроде отдельных реализаций WireGuard, хуже отслеживаются и позволяют оставаться на связи даже при жестких ограничениях. Один такой сервер может обслуживать довольно много людей.
Важно помогать окружающим: настраивать им доступ, объяснять, как работает шифрование, делиться знаниями о менее популярных инструментах обхода блокировок. Задача регулятора — сделать так, чтобы у большинства вообще не осталось таких возможностей. Уже сейчас массово перекрыты популярные протоколы и «однокнопочные» приложения. Люди, не нашедшие альтернатив, переходят на одобренные государством решения.
Кто‑то радуется, что нашел новый мессенджер вместо заблокированного. Но в действительности это лишь частичная победа регулятора: его цель — перетянуть критическую массу пользователей на контролируемые площадки. Свободный обмен информацией сильнее всего тогда, когда доступ к нему есть у большинства. Если он остается привилегией меньшинства, битва, по сути, уже проиграна.
«VPN включен 24/7, а интернет все равно становится все менее свободным»
Еще несколько лет назад многие айтишники скептически относились к возможностям массовых блокировок, считая регуляторов технически неготовыми к сложным схемам цензуры. Сейчас, после применения «белых списков» и более тонких методов фильтрации трафика, у многих появилась апатия: становится очевидно, что при достаточной настойчивости можно значительно сузить пространство свободного интернета.
Особенно остро это чувствуют те, чья работа напрямую связана с современными инструментами разработки и нейросетями. Доступ к мощным зарубежным моделям заметно повышает продуктивность — иногда в разы. Перспектива потерять такой инструмент из‑за очередного витка ограничений для многих означает не только бытовые неудобства, но и риск потерять заработок и заказчиков. В таких условиях вопрос об отъезде постепенно перестает быть абстрактным.
Многие признаются, что VPN у них включен круглосуточно: иначе невозможно ни работать, ни общаться, ни пользоваться привычными сервисами. Но даже в этих условиях государство продолжает искать новые способы ужесточения контроля. Люди успевают адаптироваться к одной волне ограничений, как приходит следующая — еще более болезненная.
Технически подкованная часть общества пока находит обходные пути, но осознает, что их преимущество тоже относительно. Чем больше закрывается интернет для большинства, тем слабее становится сам институт свободного обмена информацией. И именно это, по словам многих айтишников, пугает их сильнее всего.
